Публикуем работу Максима ГУСЕВА, ученика 9 класса Новоталицкой средней школы, победителя муниципального этапа международного конкурса сочинений «Без срока давности».
20 июля 1942 года.
Сегодня с утра чинил калитку. Ванька, мой сын, помогал – подавал гвозди. Спросил: «Папа, а когда кончится война?». Отвечаю: «Совсем скоро. Наши не отдадут ни клочка». Ванька смеется, Маша из окна улыбается, на подоконнике герань цветет алым. Кажется, что самый страшный звук – это долго и громко стучать молотком, пока не заворчат соседи. Пишу это, чтобы помнить. Нашел пустую тетрадь в школьной сумке Ваньки. Пусть будет.
10 ноября 1942 года.
Те, кто грабил, те, кто убивал по собственной прихоти, для кого наша жизнь – пыль… сегодня «приглашают» на работу в «Великогерманском рейхе». Те, кто не понял сразу, — не задумываясь, туда отправлялись… Уехали. Я смотрел из-за занавески. У Маши дрожали руки, когда она штору поправляла. Но я-то чувствую — это только начало. Спрятал тетрадь под половицу. Если вернутся за мной – ее не найдут.
17 апреля 1943 года.
Забрали. Меня. Рано утром. Не кричал, чтобы Петька не услышал. Маше успел шепнуть: «Жди». Они забрали меня и еще несколько таких же, как я. Вырвали из дому, из семей… Я…слышал выстрелы за спиной. Это был не бой. Это был приговор нашему двору. Больше я не слышу ничего, кроме грохота колес и незнакомых голосов. Куда везут? Для чего? Тетрадь удалось спрятать за пазуху. Пишу в темноте, на ощупь.
8 сентября 1943 года.
Я был прав. К своему же ужасу, был прав… Нас рассортировали, как скот: по цвету волос, разрезу глаз. Не по-человечески. Они называют нас «остарбайтерами». Рабочий с Востока. Раб. Пашем на заводе по четырнадцать часов. Спим в бараках. Самое подлое – держат нас в узде нашими же руками. Тех, кто послушнее, кто сильнее, делают надсмотрщиками. Бьют свои же. Немец только наблюдает и курит.
Сегодня сосед украл брюкву. Избили свои же до полусмерти. После сам плакал в углу. А мы все молча наблюдали. Я ненавижу их. И себя тоже.
25 декабря 1943 года.
Сочельник. Не наш праздник. Но мы кучкой в углу барака тихо поем «В лесу родилась елочка». Шепотом. У Капитона из Смоленска нашлась половинка сухаря. Разломили на всех. По крошке. Это была самая горькая и самая сладкая крошка в моей жизни. Держу в руке пуговку от Машиного платья – ту, что дала на дорогу. Сказала: «На счастье». Никакого счастья нет. Есть только пуговица и шепот в кромешной темноте. Значит, мы еще люди.
8 марта 1944 года.
Слух пробежал по бараку: немецкая армия отступает! Сердце колотится – скоро домой? Но никто не рад. Шепчут: «Нас не простят. Считай, что сбежал к врагу. Расстреляют или в лагеря сошлют». Хочется верить, что они не правы.
17 октября 1944 года.
Эвакуация! Нас грузят в эшелоны. Я скоро вернусь домой! Но…что-то не так. Большая часть рабочих отказались уезжать. Лишь человек восемьдесят, включая меня, согласились ехать обратно. Остальные смотрят на нас с жалостью и страхом. Они видят на Западе лучшую жизнь и теперь боятся возвращаться в свою. Слепые… Они не видят, что для них мы всегда будем чужими. Бегут дальше и дальше на поиски лучшей жизни, не понимая, что дважды наступают на одни и те же грабли. А я еду. Еду домой. Пусть там меня ждет что угодно – хоть стенка, только бы не эта чужбина, не этот запах рабства. Зашил тетрадь и пуговицу в подкладку ватника.
13 мая 1945 года.
Прошел проверку в «Проверочно-фильтрационном лагере». Допросы, одни и те же вопросы: «Почему не пробовал сбежать? Почему не поднял восстание? Кто был старостой в бараке?». Я – словно преступник. Дали справку. Приехал. Деревни почти нет. Наш дом – пепелище. Печная труба торчит, как надгробие. Соседка, тетя Валя, выбежала, узнала. Зарыдала: «Витя…Маша с Ванькой…была бомбежка в сорок третьем…». Больше я не слышал ничего. Стою у этих руин. У меня в кармане – справка и пуговица. А дома нет.
2 сентября 1945 года.
Начал строить дом. Из тех же обгорелых кирпичей и досок. Приходят помочь – те, кто сам вернулся и понимает. Остальные обходят меня стороной. Задаются вопросом: «А где ты был?». Боятся. Я не злюсь на них. Мы все ранены. Одни – телесно, другие – душевно. Моя рана – невидима, и оттого, наверное, гораздо страшнее. Плохо сплю ночью. Постоянно вижу тот барак. Но утром снова продолжаю строить. Пишу в этой тетради, которую чудом пронес через всю войну. Может Ванька, если бы был жив, прочитал. Чтобы знал. Знал не только павших на поле боя. Но и тех, кого война сожрала заживо и выплюнула обратно – с клеймом на всю жизнь. Я остался жив. Но какая же это горькая победа…
Фото: Подвязновской библиотеки
