В декабре ушедшего года вышел в печать уже 31-й номер издающегося с 1993 года альманаха Ивановского отделения Союза писателей России «Откровение».
В издании не раз печатались стихи и рассказы авторов Ивановского района. В этот номер составители включили стихи, переводы и рассказ главного редактора газеты «Наше слово» Александра ГОРОХОВА. Спустя почти тридцать лет после его первой публикации в альманахе. Рассказ «Команданте» был опубликован еще в прошлом веке в газете «Будни-2». Но публикация в альманахе — это уже для истории. Рецензии на рассказ публиковались в свое время в ивановских и московских СМИ. Поностальгируем по советским фабрикам и вере в пришельцев?
Команданте оторвался от книги, глянул в окно, увидел в нем лишь свое небритое отражение и решил: «Пора! Пора, братец, пропатрулировать окрестность». Напарник похрапывал на жесткой лавке и на предложение умолкнуть прореагировал невообразимой горловой руладой. Команданте внутренне восхитился и, выключив свет, вышел.
В коридоре пытались разбить лампочку многочисленные чешуекрылые. Команданте понаблюдал немного, всегда был не чужд энтомологии, затем вышел на крыльцо. Здесь лампочка была покрупнее, и чешуекрылые, возмечтавшие добраться до тлеющего в вакууме второсортного вольфрама, были ей под стать: громоздкие, мерно гудящие, пыльные, как екатерининские придворные. «Так ведь пост, матушка, до первой звезды нельзя».
Сейчас звезды уже были в полном сборе. Команданте отошел от ярко освещенного крыльца проходной и, задрав голову, стал по очереди здороваться с прочно вбитым в небосвод стальным, до блеска переливчатого отполированным ударами небесного молотка Веспером, с красноватым глазом Антареса, с непривычно тусклым сегодня Сириусом, тут Команданте удивленно присвистнул: «Что за дела, кто там сегодня дежурный?», с бравурной Поляркой, предводительницей маленького ковшика, взметнувшейся над ковшиком большим, с мигающей фиолетовой звездочкой, имени которой Команданте не знал, но неизменно приветствовал, ну и со всеми остальными разом.
Храп доносился и сюда. «Кстати, надо будет его толкнуть часиков в пять, не дай Бог, застанет его злобный Сергеич, шипенья не оберешься», — ухмыльнулся зловещий Команданте, в темноте сверкнув зубами. Напарник пуще смерти боялся Сергеича, семидесятилетнего деда с лохматыми бровями, сердитого обладателя суковатой потемневшей от времени дубины, используемой дедом в качестве трости и средства устрашения. Правда, в данный момент дед скорее бы напугался своего толстого сменщика, ибо воспроизводил напарник ухмыляющегося Команданте сейчас такие фуги, что тараканы в щелях проходной, наверное, уже впали кто в кому, кто в безумство, а бревенчатые стены шаткого домика тряслись как при 6-7 баллах по шкале Рихтера. Видел, помнится, Команданте такую картинку в учебнике географии: какие-то щепки летят, ветхая избенка думает, в какую сторону бы упасть. Вот и сейчас так было, будто орган в проходной играл, куда там апокалиптическому «Полету валькирий».
«Смех смехом, а пора топать», — в очередной раз решил Команданте и резко направился в сторону ближайшего фонаря, освещавшего фасады материальных складов. Между двумя источниками света был отрезок с тьмой египетской. Команданте нестройно маршировал по почти невидимой дорожке, как всегда испытывая удовольствие от ее невидимости и уверенности в знании маршрута, исхоженного многажды и при свете дня. Ноги привычно встречались с жестким покрытием, наполняя эфир мерным соприкосновением многочисленных звуковых отражений, снова и снова отскакивающих от забора, стенок складов и топающего Команданте. Лишь раз на этом пути ритм был нарушен треском попавшей под сапог ветки, процеженным сквозь зубы испанским словом «блин» и радостным визгом рассекающей ночной воздух в поисках нового успокоения страдалицы, вздумавшей было валяться на пути снова мерно похрустывающих сапожищ.
Испанским блинам и некоторым другим их интерпретациям Команданте и был обязан своим гордым прозвищем. Одной изобиловавшей странными причудами весной он с неизвестными целями пытался изучать язык Че Гевары и Лорки, как и ожидалось, вскоре это занятие забросил, усвоив лишь гордо рычащее «R», дюжину приветствий вроде «бьембэниды» и странную манеру закруглять слова в окончаниях вычурными арабесками. Потому ничего удивительного нет в том, что появившийся на помидорных полях Прикаспийской низменности в июле того же года молодой человек в неизменных зловещих солнцезащитных очках и с недельной щетиной на щеках, называвший бригадиршу «брригадейрро», а блины непечатно звучащими в транскрипции укорами, уже через неделю был переименован своими зеленорукими коллегами в Команданте; в том, что уже через две недели весь лагерь, начиная от кухонного кривоного мальчишки, заканчивая лысым, как яйцо, начальником лагеря (в переводе Команданте «Хенерраль Буэна Пласа»), поминутно плевался сочными испанскими hojuelas (охуэлас), уловив их превосходство над привычными блинами, и взывал к не забивающим голов футболистам и прочим провинившимся именем всенародно любимого испанского певца в вопросительном его звучании. А при праздновании 1 августа, почитаемого местными «огнетушителями» и «вредителями помидорных полей» за Новый год, весь лагерь, наконец, узнал, кому обязан популяризацией горных наваррских наречий. Впервые отведавший жуткого местного самогона, на производстве и продаже которого вкупе с сушеной воблой каждое лето обогащались прижимистые обитатели соседнего села с садистским названием Застенки, Команданте вместе с прочей веселой компанией влился в ряды танцующих на голой, как череп Хенерраля Буэна Пласа, вытоптанной многолетними дискотеками площадке под прожектором, которую и поныне величают в честь яйцеголового начальника, и начал немилосердно отплясывать не в такт звучащим ритмам и колеблющимся потным телам. Когда же окрестные сопразднователи обратились к Команданте с робкой просьбой уменьшить амплитуду, он повернулся к говорившему, сверкнув почти одновременно очками и радостным оскалом, и во внезапном перерыве между плясовыми мотивчиками над собравшейся толпой раскатилось гордое и грозное, усиленное троекратным эхом от бараков: «Я не Негоро, я Себастьян Перрейрр-а-а!», и, в качестве сопровождения, многоголосый ревущий хохот бесчисленных слушателей.
Осенью почерневший от южного солнца и неотмывающихся помидоров новоявленный обладатель громкого звания приступил к очередному учебному семестру, тихо мечтая о недоступности в его группу отзвуков летней славы. Мечтам не суждено было сбыться, ибо на следующий за вселением в общагу день в комнату, где собирались праздновать День Знаний командантовы сокамерники, заглянул некто в протертых до бахромы шортах и спросил: «Здесь обитает Команданте Перейра?», в ответ на вопрошающее недоумение жильцов во всех красках расписал портрет героя и обеспечил показавшемуся в дверях Команданте громовое одобрение и пожизненную семантическую привязку к новому имени. Все это было ему не очень по кайфу, так как он сам привык присваивать незадачливым окружающим запоминающиеся навечные прозвища. Успокаивал себя Команданте тем только, что ему прозвище досталось гораздо более благозвучное, нежели окрещенным им самим горемыкам…
Проверив склады, он направился к качающейся на ветру лампе, отвоевывающей у мрака небольшой сектор, в который время от времени попадала и боковая дверь фабрики. Спокойные звезды довольно наблюдали привычно запинающегося за торчащий из дорожки арматурный пруток Команданте, и лишь одна из них сочувственно подмигивала ему. Заворачивая за торец здания, Команданте еще раз отметил в своей дырявой, преимущественно ассоциативной, памяти, что пруток пора спилить, а имя симпатичного пульсара поискать в атласе, хотя прекрасно знал, что процессор в мозгах именно на этом шаге заедает, и что каждую ночь функциональная зависимость устанавливается не между седым распорядителем работ и наглой арматурой, не между мерцающим вдалеке приятелем и отлично сохранившейся в библиотеке астрономической книжкой, а обязательно между прутком и звездой, ну, может, еще и с испанскими блинами.
За фабрикой дорожка петляла, но Команданте прекрасно помнил все ее загогулины. В ничего не видящих глазах словно извилистый пунктир загорался, не давая сбиться с пути. Выходя на освещенное место, Команданте переключал инфракрасное зрение на обычное, как водилы дальний свет переключают на ближний.
Покинув последний форпост, болтавшуюся туда-сюда тарелку с немощной бледной лампочкой внутри, призванную выхватывать из черноты ворота облупившегося гаража, Команданте двигал уже к ярко выделявшейся на фоне небесной мглы проходной, когда ему что-то послышалось. Будучи глубоким атеистом и, в то же время, безнадежным романтиком, Команданте не любил дурацкого присловья: «Кажется — креститься надо», поэтому резко остановился и обратился в слух. Тишина. Только прямокрылые, или к какому там отряду относятся сверчки и кузнечики, трещат, не прекращая, и вторят им с реки воображающие себя прелестными певцами лягушки, благо французы в здешних местах не водятся, да от их стрекота и утробного бурчания тишина кажется более тихой, чем без них. Еще ветер разговаривает с медово пахнущими липами, и раскачивается тарелка над гаражом, и раскаты из проходной изредка доносятся — в общем, тишина.
Пройдя еще несколько шагов, Команданте застыл с поднятой ногой: ничего. Попытался не слушать шум своих шагов: отчетливое звучание чего-то неизвестного. Резкий останов, стоп-машина, никто бы не успел остановиться, разве что индеец: опять тишина, сейчас и жабы-то умолкли.
«Забавно, — вынес вердикт Команданте, — вероятно, отражение от листьев и стволов, не дриады же шепчутся и посмеиваются «в кущах дерев», и индейцы, однозначно, не могли случайно забрести в эту глухомань». Решив порасспросить препода по акустике, мрачного красноглазого мужика по кличке Сыч, о сути сего явления на ближайшей лекции, бдительный страж народного добра успокоился и зашагал к вздрагивающей от синкоп и металлических соляков избушке-проходной.
В коридоре он еще раз полюбовался массовым идиотизмом мотыльков и совок, и вечная мысль местных ночных сторожей об идиотизме ярко освещенных охранников, прекрасно видимых с любой точки на территории фабрики незаметными в ночной мгле ворами, поразила его неприятным соответствием: пришелец из космоса, решивший в этот момент взглянуть на аборигенов Земли, верно принял бы путешествующего от фонаря к фонарю Команданте за необычайно крупный подвид ночных чешуекрылых с недоразвитыми крыльями.
Напарник в теплой комнате спал уже на другом боку, намяв, видимо, на предыдущем нешуточный пролежень. «Перевернулся, конечно, пока я был за фабрикой, иначе я бы этот процесс услышал», — блеснул логикой Команданте. Включил в сеть электрочайник, имевший помимо и без того смешного имени «Чайник» еще и псевдоним «Град Кипеж». Почувствовав силу и напряжение, Кипеж сразу довольно загудел, приумолкая лишь при особенно бурных всплесках напарника. Последний давно оставил фуги и джазовые упражнения, богатые неожиданными отступлениями и импровизациями, и перешел в более глубокую часть своего концерта для носоглотки с оркестром: шел на чистых басах, без всякого свинга, выдавая нечто, напоминающее Венгерскую рапсодию Брамса. Кроме дуэта двух басов в комнате было еще и душно, и Команданте, взяв в одну руку стул, в другую — книгу, вышел на улицу и уселся напротив яркого притяжения мотыльков и молей. Книга, повествующая о мелких дрязгах во Флоренции времени Чинквеченто, не особенно занимала придирчивого Команданте, которому наскучили местные названия и жалобный голос маэстро Бенвенуто; гораздо больше прислушивался далекий от большого искусства ночной сторож к усиливающейся роли Кипежа в дуэте громовых раскатов. Толстяк тоже не сбавлял оборотов, непостижимым образом почуяв во сне соперника.
Храп горе-охранника навел Команданте на забавное воспоминание. Будучи еще в ранге перваков, его доблестная группа в полном составе выбралась как-то в поход. Под утро вся компания начала забиваться в палатки, причем каждый холостой представитель мужской половины пытался оставить возле себя немного места, чтобы потом хором крикнуть вошедшей Юлечке: «Рядом со мной свободно!» Юлечка была идеалом для четырнадцати из разместившихся в палатках юношей, объектом ненависти для старающихся разместиться десяти девушек и просто объектом наблюдения для влюбленной парочки, ждущей у костра своего часа. Команданте, пятнадцатый из юлечкиных идеализаторов, завершил наблюдение за костром, когда почувствовал устремленные на него ненавидящие взгляды влюбленной парочки. «От любви до ненависти один шаг», — понял он и стал искать место в палатках. Однако на его радостный вопрос: «Хей, тут есть, где влезть?» ни в первой, ни во второй палатке никто не ответил, не прокричал: «Здесь свободно!», и, чувствуя усиливающуюся ненависть спиной, безнадежно спросил, заглянув в третью: «Народ, может подвинетесь?» И, не веря собственным ушам, услышал Юлечкин голос: «Около меня есть место». Сопровождаемый скрежетом зубов, Команданте прополз по внезапно одеревеневшим и бревнообразным сотоварищам, по терзавшему себя напрасным вопросом: «Зачем я оставил для нее так много места?» молодому человеку, пару секунд назад пребывавшему в раю, к Юлечке, со страхом предложил ей в качестве подушки свою руку и начал оберегать ее покой от недремлющих комаров. Через секунду, спросив что-то, он обнаружил, что Юлечка уже спит, закрыв голову от комаров своим свитером. Надобно заметить, что Команданте в ту пору еще не был Команданте, еще гладко брился чуть ли не ежедневно и был робок, как статуя. Поминутно замирая, Команданте произвел ряд перестановок для большего удобства спящей, лелея несбыточные мечты и начинающую ныть руку. Близость Юлечки и комаров позволила ему не уснуть, вернее, не позволила заснуть. Только раз за ночь он неожиданно задремал и, как ему показалось, почти тут же проснулся от звуков заводящегося где-то поблизости трактора. «Надо было подальше от деревни остановиться», — не открывая глаз, решил Команданте и в тот же миг догадался, что это не трактор. Глаза открылись и начали осматривать спящих во внезапно посветлевшей палатке, разыскивая источник басовитых звуков, и во второй раз за сутки Команданте отказался поверить органам чувств. Дикий храп исходил из свитера, лежащего на его руке. «Дела, — подумал Команданте, убрав свитер и созерцая милое невинное личико, из глубины нескольких скважин которого вырывались наружу густые шумы, — как павлинья песенка». Рука по привычке зажала нос храпящего объекта, так всегда избавлялись его однокашники от несносного шума. Однако Юлечка не проснулась и храпеть не прекратила, а лишь стала воспроизводить эти громы через рот. Это открытие начисто лишило Команданте идеализма, и даже потом, когда…
Внезапно холодная рука легла на плечо Команданте, прервав его воспоминания, и тихий голос произнес: «Привет тебе, бледнолицый брат мой».
Через секунду Команданте хохотал над собственным страхом и страхом симпатичной маленькой девчонки в зеленой курточке, отпрыгнувшей в сторону, едва он дернул своей небритой головой в ее сторону и ухмыльнулся, продемонстрировав зубастую пасть. Теперь детка вовсю поблескивала глазенками из темноты.
— Иди сюда, не бойся, — сказал Команданте, — ты из какого племени?
— Великий вождь никогда не откроет бледнолицему своего рода.
Вышедший из темноты вождь уселся на стул. Команданте не очень разбирался в детях и не мог определить, сколько девчонке лет. Его отношение к детям было двойственным: порой он с восхищением наблюдал за отточенными движениями той или иной крохи, слушал их мелодические голоса; порой же готов был удавить горлопана-ребеночка в автобусе или метро, а его родителя выкинуть на ходу из дверей.
— Ты откуда, пришелец? — спросил он наконец у внимательно его разглядывающих карих с темнеющими зрачками глаз.
— Почему ты назвал меня пришельцем? — удивилась малютка, весь индейский акцент которой сразу куда-то пропал.
— Ну ты же пришла откуда-то, — резонно заметил Команданте, — значит, пришелец…
А сам подумал: «Кто тебя знает, может, ты на самом деле пришелец, ведь как, этакая бестия, подкралась неслышно». А в пришельцев, заметим, романтик Команданте верил почему-то еще меньше, чем в боженьку.
— Ты задумался о чем-то, вот и не слышал, — внезапно сказала девочка.
«Милая моя, да ты еще и мысли читать умеешь», — с неожиданной нежностью подумал Команданте в то время, как крошка, исследуя его неотрывным взглядом, рассказывала, что, обидевшись на бабушку и на веселую бабушкину собаку, она отправилась, ни минуты не колеблясь, к матери, в Каменку, ориентируясь по огням водонапорной башни, видимой также и из дома матери, шествуя на огонек.
— А мне когда было года три, — заоткровенничал добрый Команданте, — я дома по маме заскучал и пошел к ней на работу, вот на эту фабрику. Тоже, как и ты, видел среди темноты огни фабричные и уверенно топал по сугробам, как был, в колготках и майке. Зашел на мостик и ухнул с него прямо в прорубь, в которой белье днем полоскали. Орал, как бешеный, думал, утону.
— Ну и как? — заинтересовалась девчонка.
— Что как?
— Не утонул?
— Как видишь, — удивился Команданте.
— Что я должна видеть?
«Разыгрывает, — подумал Команданте, — типа я с Луны свалилась».
Девчонка смутилась, симпатичная физиономия порозовела, а Команданте неожиданно вспомнил, что Кипеж-града давно не слышно.
— Пойдем чай пить, — сказал он юной красавице, вдруг потерявшей свою уверенность.
— Не пойду, там у тебя собака злая рычит.
— Какая собака? — в очередной раз поразился Команданте и, вспомнив о напарнике, облегченно засмеялся. Взял девочку за борта куртки и приподнял у окна. Девчонка засмеялась тоже, рассыпалась мелкой трелью, звучной и радостной. Напарник и впрямь напоминал вальяжного пса, некоего мастино неаполитано, своими многочисленными складками, сотрясающимися от храпа, и слюной, текущей из раззявленной варежки.
— Ну ладно, время чая, — сказал Команданте, почувствовав сквозь курточку холод, — а то ты у меня совсем замерзнешь и простудишься.
— А Каменка далеко? — вдруг спросила она, когда они уже пили клубящийся сизыми облаками багровый чай.
— Солидно, — отвечал Команданте. — Ну, ничего, придет сменщик — я тебя отведу к мамочке, то-то она обрадуется, такое счастье привалит, да еще в шесть утра.
Он еще что-то говорил, с нежностью поглядывая на девчонку, рассеянно улыбавшуюся и старательно дувшую в перерывах между улыбками на раскаленный стакан.
— А он все-таки страшный, — вдруг решила она, прервав на полуслове оживленного Команданте, вздумавшего растрепать ей все тайны, которыми с ним кто-то когда-то делился. С трудом поняв, что речь снова зашла о рычащем толстяке, он возразил:
— Да он добрый на самом деле. Он даже, — тут Команданте оглянулся на напарника: спит ли, — он даже стихи пишет.
— Хорошие?
— Разные. Вот, например:
Города моих выпуклых снов
Сверкают в ночи над темной землей,
Череда популярных книжек
Наполнила их современной фигней.
— Ну и ну, да он гений, — зыркнула глазами участница чаепития, — кто же знал, что эта вонючая оболочка скрывает этакий «жар восторженной души»? Он, может, и сейчас видит города в выпуклых, как его живот, снах.
— Не очень-то ты любишь людей, — с грустью констатировал Команданте, а про себя подумал:
«Не слишком ли ты умна для своих лет, моя очаровательная собеседница».
— А за что вас любить-то особенно? — заявила девчонка.
«Вас», — отметил наблюдательный Команданте, а девчонка добавила:
— Не такая уж я и умная, раз позволила себя рассекретить, да еще с самого начала.
— Да! — запетушился Команданте, входя в роль, и начал вещать псевдоискренним голосом Лайонела Локриджа из «Санта-Барбары», — суперагент обнаружил свою инопланетную сущность, теперь по первому закону супершпионов он должен уничтожить землянина.
— По второму, — тихо сказала девчонка, — первый закон гласит: «Существует только одна любовь — любовь к родной звезде и верховному богу».
— Вот-вот, — обрадовался Команданте, поддерживая игру, — по второму! А почему агент не сразу уничтожил подлого землянина?
— Потому что посмел на минуту, не осознавая этого, усомниться в верности первого закона.
«Лестно», — посмеялся про себя Команданте, глядя в синие глаза девчонки. И тут же подумал: «Стоп, а почему синие?»
Эта была последняя мысль Команданте…
…Было около половины шестого, когда Сергеич, шедший в тумане со своей дубиной, вдруг заслышал дикий грохот, доносящийся из проходной. «Что у них там?» — заторопился он. В проходной с порога спросил:
— Коля, что гремит?
Команданте, сидящий за столом, нагло не отвечал. Подойдя ближе, рассерженный Сергеич схватил его за руку и тут же отдернул, как от огня: натуральная ледышка, а не рука. Только сейчас дед увидел, что вокруг синих-синих глаз Команданте как молнии разбегаются такие же синие трещинки.
А с лавки доносился все тот же спокойный, басовитый, раскатистый храп напарника.
Александр ГОРОХОВ
Фото автора
